Пещерный город Мангуп-Кале

Лена Rasta

mangup — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

Индейцы.

Ты для белых -индеец, для индейцев ты -белый.
Только то и другое -слова.
Нет ни тех, ни других, друг Летят Его Стрелы.
Ты живой. Ты живёшь, как трава.

Ты, как ветка на дереве пьёшь этот воздух.
Ты, как птица на ветке свистишь.
Тебе скажут: "Чувак, становись уже взрослым."
Но, тебя не поймать.Ты -летишь.

Ты летишь, как стрела, что пускает охотник.
Ты звенишь, как его тетива.
И тебя не поймает не мент и не гопник
А "индеец" и "белый" - слова.

О, дайте мне дом
Где бизоны кругом.
Где сосны в лесах

Вросли в небеса.
Где чист горизонт,
Где светел восход.
Холмы, горы, лес -
Живые и есть.
В косе два пера,
В них - сила крыла.
И бисера нить
Запястья хранит.
Я - птица в гнезде,
Я - рябь на воде.
Мне шепчет земля:
"Услышь, я - твоя."[color=blue]

О Мангупе (Стихи неизвестных авторов)

mangup — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

О Мангупе (неизвестные авторы)

Ветер пригоршней сквозь щёлку стекла
Кинул мне капли и немного тепла.
Рюкзак быстро собран, сигарета во рту
Вроде готов был, но зачем-то спешу.
Круглое небо, и я снова в пути.
Дождь или солнце, что пытаюсь найти?
Радужный сон – жизнь под стук колёс,
Или сотканный мир из изведанных грёз.
*****

Простые строчки.
Простые слова.
Не будет хитрых словосплетений.
Четыре тайны есть у меня.
Четыре тайны,
И еще одна –
Первая и последняя.
…четыре тайны есть у меня:
Дырявый
Кабаний
Сосновый
Мустанговый
Накрою ладошкой,
Осталась одна – самая странная.
Здесь солнце оранжевей
И небо светлее,
Ласточки крыльями воздух кроят,
Земляникой алеют поля,
И всюду пахнет скошенным сеном.
Сложные вещи здесь кажутся проще.
И плавится время,
И рушатся правила.
Отсюда взяла с собой, все, что смогла,
Только сердце оставила…

Привет, мой друг, пишу тебе с Мангупа…

mangup — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

Привет, мой друг, пишу тебе с Мангупа…
(на мотив «За самоваром я и моя Маша…»)

Привет, мой друг, пишу тебе с Мангупа –
Житье-бытьё привольно, все путём:
Уже нашёл штук пять каких-то трупов,
Все кости вытер и сложил рядком!

Бежит Айбабин – держится за сердце,
С ним рядом Герцен глушит корвалол –
Кричат про византийскую принцессу –
смотрел, смотрел, а сходства не нашёл!

Ни диадемы с камнями, ни перстней,
Как видно их уперли до меня!
Большой виток научного прогрессу
Как видно обогнул нас втихаря…

Зато студент истфака так смеялся
Что над обрывом еле удержался!

Привет, мой друг, пишу тебе с Мангупа –
Я археологом почти-что стал:
Пошёл «до ветру» и упал в раскопы,
Обнял кого-то и всю ночь проспал!

Cтудент истфака утром так смеялся
Что над раскопом еле удержался!

Привет, мой друг, зову тебя к Мангупу –
Бросай дела, мне без тебя завал.
С тобой вдвоем мы сделаем науку,
Пока я все тут не перекопал…

Источник Форум студентов ТНУ

Давид Акимов "ШАББАТ ШАЛОМ"

mangup — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

Давид Акимов
ШАББАТ ШАЛОМ

Они сели на выступе отвесной скалы. Вечер. Прохладный ветерок освежал их после дремотной жары августовского дня. Красное солнце влезало в пижаму невесть откуда взявшихся розовых облаков. Оно спускалось к морю, которое краснело на фоне белоснежных Севастопольских строений. Тишина нарастала. Она скинула маску невинности и агрессивно истребляла суету дня. Ожидалась ночь. Она уже выслала перед собой авангард сверчков, под неусыпным надзором все более проявлявшихся звезд.
- Закурим? – Мендл окинул взором Мангуп, что со стороны появления луны, с востока, выпускал из своих загадочных объятий зазевавшихся до темна туристов. Месяц Ав оторвал уже свой 21 день с исхудалого календаря 5768 года. Луна убывает. Сегодня раньше полуночи её и не жди. Темная ночь. Яркие, безисчетные звезды. Мендл сидел на самом краю скалы, свесив оби ноги в 30-метровую бездну.
- Покурим? повторяется вопрос.
- Давай, - согласен Давид, сидящий рядом подобно Мендлу.
Собаку решили сегодня с собою не брать. Почему? Да из-за суеты. Гром последнее время стал непослушным, эго-прего-щенко-псом. Он не дал бы так, просто, слушая тишину, взирать в Синегорские дали, сидеть занятной беседой, которая не обязывала ничем, никак и никого.
Мендл, у него всегда, если дело не касалось трубки, лучше получалось, скрутил сплифф, намочил языком его край, молча возблагодарил Бога и прикурил. Узнаваемый запах ганджи, сизым дымом из его уст, поднимался небом, выдавая маршруты воздушных потоков, чьи доселе не окрашенные клубами травы коридоры, геометрично восстекали среди высокой скалы, туда, ввысь.
Давид, также молча, как и Мендл, подлечил сплифф, прикоснулся к нему лбом, объял губами, затянул легкими и выпустил не сознанием, а нутром, шлейф знакомого зелья, легким дуновением вечернего покоя. Сладкий гандже-дым, возносится к еще не видимо-различимых глазу гандже-звезд. Вдох. Выдох. Передай другому. Вдох. Выдох. И все вернется на круги своя. Вдох. Выдох. Возлюби ближнего своего. Вдох. Выдох. Возвращение блудного сына. Косяк пыхтит, ворчит и улетает. Вот и пятка. Пяточка. Пятуля. Самый смак, - как сказал бы Мендл, но смолчал. Цинус, - обозвал бы ее Давид, но в другой раз. Аминь, - не услышали отсутствующего Дамиана. Ну, а пес? Гром скорее на перво (вероятность 1:100 по мнению местных Павлово-фили-тили-стов), фыркнул. Обоняние у собаки покруче, чем у людей. Слыхали небось? Даже держали собак? А за что держали?
Да нет. Ему курить не надо. Одного присутствия достаточно. Это в теории. А на практике, отсутствует пес. Не шума поэтому, ни суеты по тому, не гама по темам. Да и не фыркает никто. Далеко до морей и водоемов. А взамен – ЛЕПОТА! Вдох. Выдох. Последний свисток. Гильза летит вниз. Первый полет за сегодня. Прыг ласточка, прыг, а в лапках аминь притаился. Сидит себе, партизан сионский, да и не мудрено. Тишина, тишина то! Много минут, воды, песка, все плывет тишина, лепотою, как веслом правит, в никуда, никакими, никак.
- Ну что, в догоночку, - предложение.
- Мг-г, - согласие.
И вот, не откладывая страусинных голов, за неимением оных в долгий ящик, кстати тоже отсутствующий, в догонку, пытаясь не отставать на поворотах, и в то же время не спеша, (тишина то, тишина!), пыхтят табаком сигарета и трубка. Вроде тот же дым сизый. Тот, да не тот. Не молчаливый дым табачный. Нет. Тем паче в бинаре с нею идеальная пара, не правда ли? Рвет тютун тишину. Набухает беседа. Просится нарывом словоохотным. Истекает речью.
- Классный вечер сегодня.
Мендл открывает диалог беседный, речь над бездною, полет над гнездом Сиона, классически - о погоде стартует треп, словно картой игральной, атласно ложится на кон. Ответа чает. Однако.
Бита карта. Давид не ведется. Не желает о погоде умничать. Отбой. Переключается тема. Уломали реле. Говор о ином.
- Прикольная шмаль, цепанула, - летит марьяж. На!
Но у Мендла козырей видать полно. Не держаться они в иудейских руках. Не вырасти большой, жить не быть лапшой, теме не о чем. Бьет марьяж талмудист. Томно бьет. Подкинуть? А надо ли? Зачем? Не за чем. Отбой. Карты прочь. Тузы по рукавам. Договор по рукам. Разговор по зубам. Суть да по устам течет. Трубка догорит. Мендл тушит окурок. Небо тушит солнце. Трубка дня горит еще суетой, да не той. Пепел, словно покой, все украсит ночною золой, тишиной, тишиной, тишиной. Раз со старта такой перебор, то бежит по душам беседа, о душе родной, не чужой, но которая пока не здесь, а там, где-то там.
- Надо было с собою Дамиана взять. Втроем веселей.
- И беспокойней втроем. Не диалог, а базар. А так тишина, тишина то, покой.
- Покой… А в чем, он, покой? Говорит Господь: «Не войдут в покой».
- Не войдут. Влетят. Его покой не простой.
- Постой.
- Не простой покой, ой, не простой.
- Для народа Божьего еще остается субботство.
- А кто народ Божий?
- Тот, кто родился свыше, на Сионе.
Трубка выбита. Пепел летит вниз. Второй полет за сегодня. Разлетались. Остывает на камне курительный прибор карманного ношения. Остывает и день. Остывает и лес. Все остывает. Встает. Перестает.
- Субботство, это как? – не перестает вопрошать Мендл.
- Придет Дамиан, его и спросим.
- А когда он придет?
- Помолиться и приедет. Он в семь часов вечера это делает. Система у него такая. Утром в семь. Вечером в семь. Зимой вечером в пять. Чтоб не забыть о том, что зима.
- А что, зима?
- Да так, за горами, в России пока. А Дамиан пусть молится. Кто-то это должен делать. Пускай этим кто-то будет он.
- Пусть молиться. Система это не плохо. Тем более в храме.
- Система ни есть хорошо. Мог бы раньше. Мог бы позже. Что такое время? – Система. Какая Господу разница? Неужели в 19 часов 00 минут, Бог его услышит, а спустя пару-тройку часов, проигнорирует его ритуал? Глупости! Тем более, - здесь.
Бахчисарай завуалирован августовской дымкой испарений.
Мангуп подбирает ништяки, зажигает костры и индейские горны, играет людьми и музыкой, пьянствует гротами, лицедействует персонажами, общается по душам, ликует Дырявым, смывается через Женский, моется Мужским, вопит Сосновым, шаманит, одним словом, гонит. Как обычно. Гонит Мангуп. Лишних, - в низ, в Ходжи-сала. Верных, - ввысь, вслед за сизым дымком. Избранных, - вниз, по исскуственным ступеням С2Н5СОН. Чутких, - вверх, по богозданным нотам скалистого Бабадага. Всех гонит Мангуп.
Бабуган в грозовых тучах. Нахмурился дед. Сердит на ЮБК. Достал и его Вавилон. Как пить дать, достал. Сушняк? Сейчас задождит. Угрозает Бабуган. Громит. А Синегорье? А Синегорье синеет с каждой минутой, с каждым свистком, с каждым глотком.
- Тут одно, красота, покой. А там, - храм.
- Рукотворный? Согласен. Но, храм в сердце. Ты вкури, чувак, он везде.
- Да, понятно. Все это понятно. Понятно и ясно, как Божий полдник в голубом небе. Читали где-то. Но! Но. Существует обряд, система, форма, уставы, традиции…они вторичны, конечно, но без них, вся эта вера, ну, просто анархия какая-то. Маргинальная при чем.
- Хм-м.
Пауза.
- Не путай Божий дар с религией. При чем тут вера? Какие вообще у веры отношения с обрядами и правилами? Что за извращения? Что общего? Религия такой же бред, как и любая пиарщина. Как любая, даже тщательно загримированная ложь. Чушь, вся эта религия. Ну ее. Вера – это дар Бога. А они… Да и мы тоже, манипулируем понятиями, которые своей (навязанные Вавилоном) формулировкой, противоречат сути.
- Это как?
- Да запросто! Скажи-ка мне, Мендл, ты, к примеру, верующий?
- Верующий.
- Ага! Свежо едание, да сериться с трудом. Если ты, верующий, то скажи этой горе, скажи Мангупу, чтобы он вверглся в море.
- Зачем?
- За шкафом. В евангелии, прямо, без всякого Якова, живет обетование: «Будет вера с зерно горчишне, возглаголишь горе, иже нарицаемой Мангуп, ввержися в море, исполин окаянный; Он покорится вере сей и крестится в море с головой».
- Так, а я маловер.
- И у меня она худосочная. А проще говоря, взагалі вітсутьня (полностью отсутствует – укр.).
- Нет?
- У меня ее нет.
- А у Дамиана?
- М-м.
Пауза.
- У Дамиана есть. Она живет в Судаке, делает массаж, картавит, глассирует, плетет косички, вяжет знакомства, дружит с Сарой и Евой,такая себе компашка непревзойденных сборщиков и собирателей. Древнейшее занятие человека..
Хороший грасс. Классный вечер. Смеялись минут пять. Да. Если бы сейчас, вместо косяка был алкоголь, то скорее всего, перешли бы уже к повышенным тонам, оскорбительнощам, а дальше, поскакали бы на белках через обиды к силовым решениям проблем. Проблем, которых без алкоголя, вовсе и нет. Вот так! А вы говорите, зачем легалайз? Неправильно вопрос ставите. Его надо ветчиной на язык класть. Не зачем легалаз, а что за ним. А за ним будущее.
- Мастер по сбору, - Мендл ржет. – Это в 10. Я зимовал с Сарой в Вороне. Это в горах над Судаком. Мы с ней собирали мерзлые яблоки и дрова. Мастера по сбору. Ха-ха-ха!
- А я с Евой прошлогодний сентябрь провел в Дозорном. Это в горах над Белогорском. Мы собирали грецкие орехи, шиповник, кизил, груши, яблоки, ягодки-цветочки.
- Дамиан говорит, что Вера сейчас в Мраморном. Это в горах над Симферополем. Собирает друзей. Утопия Крымского масштаба. Сион в отдельно взятом дачном поселке. Над ним Чатырдаг, - пятая вершина. Усек?
- Я Коэлье читал.
- А ты ее визитку видел?
- Сара Ева Вера Влад и мир Овна.
- Сараева Вера Владимировна.
Пение сверчков усиливалось. Освещение смолкало. Беседа затягивалась.
- Ну а все же. Чем плохи традиции? Формы? А-а? Чем плохи?
Мендл, всем нутром своей иудейской души, со всякими там талмудами, мишнами, агадами, мидрашами, хасидскими майсами, толкованиями и даже анекдотами, не мог взять в толк: как двигаться к Господу, без этих, несомненно необходимых форм? Ну как без знаний в конце концов?
Дамиан разделял его точку зрения, по-своему, правда. Но и он имел велий заслоно-запас преград. Каноны, правила, символы веры, предания, сказания, указания, предсказания, уставы, согласия, синоды, соборы, отцы претрудные, догмы, кумиры, в конце концов.
Неужели у Давида ветер в голове, который дышит где хочет? Как без этого? Как? Чем формы плохи?
- А тем и плохИ, что им следуют лохи!
- Ну, а серьезно?
- А если серьезно, то есть такая фраза, дорогой мой любитель авторитетов, что для чистого ВСЕ чисто. И только считающего что-либо нечистым, ТОМУ нечисто. Усек?
- Не совсем.
- Ну, добро. В Торе говорится, то есть пишется на самом деле, не вари козленка в молоке матери его. Слышал такое?
- Даже читал. И не раз.
- Поздравляю, садись, пять! Это постановление закона. То бишь торы. Но! Но. Появляется книжник. Человек ученый. Не от мира сего. Что впрочем, одно и то же. Короче, знаток торы. Гуру иудейского согласия, если хочешь.
- Хи-хи-хи.
- Ну, так вот. Энтот деятель религии, уважаемый, необразованным, к сожалению, окружением, из лучших побуждений, заметь, вдруг сел, а если сидел, то вдруг встал и подумал. Мамочка моя! Это ведь так можно по неосторожности и/или незнанию чегой-то в законе нарушить.
- Как?
- По неопытности, лег-ко-мыс-лен-но!
- Хи-хи-хи-хи-хи-хи.
- Ну и решил этот мил человек сделать ограду для торы. Чтоб лбом о скрижали никто не ушибся. Они же каменные.
- Хи-хи-хи-хи-хи-хи.
- Потом у него появились ученики. Он их облучил. Далее, благодаря конкуренции, один из них стал на его место. После смерти учителя, разумеется. Хотя бывали и варианты. Но схема одна. Ученик, став учителем, главой школы, еще дальше отодвинул ограды. Еще более ограничил послушных граждан в их свободе. Непослушных объявил вне закона, безбожниками и еретиками обозвал. Его преемник на данном посту блюстителя оград, поступал в том же русле. Схема одна. Еще дальше отодвинул забор. Следующий – еще. Потом еще. Еще раз, еще раз, еще много, много, много раз.
- Хи-хи-хи-хи-хи-хи.
- Продолжалось бы это и по сей день. Я имею ввиду перестройку оград. Но, слава Богу, в VI веке, по христианскому летоисчислению, крайнюю ограду зафиксировали. Скрепили цементом писаного талмуда. И что нам говорит, пардон, пишет Талмуд? А Талмуд нам пишет, что молочная пища должна употребляться отдельно от мясной, мясная от молочной. Посуда для одной не кошерна, то бишь незаконна для другой. Бред, правда? При чем тут молоко козы и вареный козел? Какая связь? Или возьми тфилины, иже рекомые филактерии и мезузы. Ты их когда-нибудь видел?
- Конечно! Я их не просто видел. Тфилины я неоднократно одевал во время утренних молитв. И мезузы на косяках дверей у нас были. Ну, когда еще дома жил.
- Бра-во! Что в переводе с латинских языков, значит мо-ло-дец. Браво! У этих схема та же. Вот скажи, Мендл, какая молитва самая известная?
- Отче наш.
- Это у христиан отче наш. А у вас, у нас, какая такая молитва ей подобна по частоте исполнения?
- Шма исраэль.
- Аллилуйя! Слушай, Мендл, а ты не такой уж и неуч. Ты откуда про опиум народный столько знаешь?
- Сам дурак. Я между прочим в иешиве учился. Пару лет, но мне хватило.
- М-м. снимаю шляпу.
- Да, ладно.
- Тогда вспоминай, о чем говорится в конце отче наш?
- Отче наш?
- Тьфу-ты! Прости, Господи. В конце Шма, конечно.
- На иврите?
- По-китайски.
- И повяжи их как знак на руку твою и будут непоколебимы (непокобелимы) они перед глазами твоими.
- Правильно. Именно оно. Но это в торе записано. Но тора торой. У нас же еще к торе оградки есть.
- И тут тоже?
- Мендельсончик. Оградки есть везде. Без них талмуд рассыплется. Да что талмуд. Любая религия это неудобоходимое перед Богом скопище всевозможных оградок.
- Кладбище какое-то.
- Господи, Боже мой! Дивны дела Твои. Он догадался. Мендл, дай я тебя поцелую. Чмок! Конечно! Система нас ловит. Мы в ловушке. Мы существуем в ее спектре, но на разных частотах, ограниченные оградками одного и того же кладбища, на котором разного рода гуру и Мары, отводят нам глаза, своей лицемерноханжеской болтовней, возведенной в ранг авторитетов, той же самой системой, которая этим очковтирательством пудрит нам мозги, морочит голову, гурит, дурит, сохраняя при этом за собою власть.
- Так нужно снести эти оградки.
- Куда? На свалку истории?
- Ну да! Привлечь образованных людей.
- Каких людей?
- Образованных.
- Нет, Мендл. Привлекать, это дело мусорское. А наше дело иное. Тем более штампованное образование, с их дипломами, учеными степенями, мантиями, симпозиумами, умами облученными, зомбированными – такое же детище системы. А образованный, я имею ввиду в ином смысле, от слова образ. Помнишь по образу и подобию Кого, создан Адам? Здесь снова подмена понятий. Поэтому образованный, рожденный на Сионе и человек Вавилонски образованный, не смогут сообща что-либо сделать. Они движутся в разные стороны.
- Значит нужна революция. Знаешь, один американец, Томас Пейн, сказал: «Когда все остальные права попраны, право на восстание становится бесспорным».
- Ну, да. Только опять же, какое восстание? Какая борьба? Снова подмена понятий. Наша борьба должна идти внутри, с собой. Измени себя, свое мировоззрение, желания, поступки. Вот тогда это восстание. Тогда это восстание из мертвых. Уход из этого Вавилонского кладбища. Бегите из Вавилона – кричали пророки. Бегите из его среды – записывали в свитки их слова. Блажен, кто разобьет младенцев Вавилонских о камень, - поют до сих пор. Поют и не восстают. Ждут. Тешатся баснями, убеждаются авторитетами, соблазняются приоритетами. А потом – бац! Пал Вавилон. Пал! Поздно восставать. Поезд ушел. Ту-ту!
И тут влез я.
- Привет, пацаны!
Они опешили, но это только сперва, поначалу. Давид и Мендл переглянулись.
- Это кто?
- Эй! Почему вы влезли в наше общение?
- Потому, что он автор.
- Автор чего?
- Пока вы будете мне это объяснять, я проснусь и все забуду.
- Автор этого файла.
- Ах, да! Я забыл.
- Короче, ситуация такова: познакомился я с девушкой…
- Я не хочу это слушать.
- Послушайте.
- Вы слышите?
- Давай про оградки.
- Ну и…
- Ну и ну. Оградки Вавилонские…
- Да. Насчет Вавилона. Познакомился я с девушкой, а она вдруг, ни с того ни с чего, звонит на трубу, не иерихонскую, не сионскую, нет, так вот, звонит в три часа ночи, именно в то время, когда я сплю, и я уже знаю для чего, это мне уже раньше снилось,
De javu, так у меня к вам вопрос, вы же такие умные, просыпаться мне или нет? Чего молчите?
- Спасибо, что ты его игнорируешь.
- Он еще и вопросы Вавилонские задает.
- Так вот. Поезд ушел. Ту-ту!
- Я забыл, о чем мы говорим?
- О традициях.
- А, ну да.
- Иудеи ортодоксы остановились на талмуде. Они больше не идут с Моше рабейну в небесный Ханаан. Иегошуа бин Нун не ведет их в покой. Не ведет в субботу. Не ведет в шаббат. Баста. А почему? Потому, что они бросили якорь и за Господом уже не идут. Их якорь – Талмуд. Хасиды оживили учение, оно преизобилует радостью, но, их якоря это цадики, рэббэ и, конечно же, талмуд.
- Просто ты караим, поэтому тебе противен талмуд.
- Я согласен.
- Это что сговор?
- Что вы все о жидах, давайте поговорим о Руси.
- А ты что, еврей? - Нет.
- Тогда чего ты за Русь переживаешь? Русь, мой дорогой автор, кого хош пережует.
- А он антисемит.
- Тогда точно еврей. Самые ярые антисемиты обычно евреи.
- Я общался с Полонским на эту тему.
- Слушай братва. Она мне снова звонит.
- Кто?
- Да баба эта. Дал ей визитку. Вот звонит. Брать трубку или спать?
- Брать на измор.
- Игнорируй.
- Хоп.
- Талмуд это иудейский якорь. Он хорош для навигации мертвого моря. Проблема в том, что все на якорях. Католики с православными тормозят канонами. Стоят на пристани схоластики обрядоверной. Верной тропой стоят.
- Ну а при чем здесь революция?
- Как при чем? При том. Вдруг, бах, трах, умереть-сос-трахом, чудо, юда, Мартин Лютер. Молоток, тезисы, ученые двери, врата Сионские. Свежая кровь. Свежее дыхание. Пробудись Европа от сна-сос-трахом.
- А дальше?
- А дальше оградки, якоря, а теперь и облом.
- Обломовщина.
- Нет. Ее предтеча за номером, что набран в типографии готическим шрифтом.
- Ты в кирхе бывал?
- Да, в Одессе.
- Так она же сгорела. Там одни стены.
- Зато архитектура прикольная.
- А общался с лютеранами? Ну, теми, кто практикует?
- Общались.
- Они тормозят на Лютере. Их облом это Лютер. Ты к ним приходишь, мол, слава Господу.
- Они тебе рады.
- Да. Рады. Но смотрят на все через призму трудов Мартина Лютера.
- Так его же убили в США.
- Нет. Это Мартина Лютера Кинга убили в США. Это разные Лютеры.
- Хотя, вы знаете братцы, в политике они по уши плавали.
- Говорят, что правильнее не «плавали», а «ходили». Это на языке Руси.
- Неважно. Приоритетнее суть, а не муть.
- Согласен. Тем более что так поступают все. Практически все. Кальвинисты тормозят на Кальвине, пятидесятники не приемлют харизматов, последователи хинаяны плевать хотели на Далай-ламу. Все встали.
- За Господом идут, но так виртуально, потенциальное движение.
- А не надо к Нему идти. Надо за Ним.
- Давайте без «надо».
- Хорошо.
- По Его воле.
- Браво! Есть контакт.
- Пусть Он решает, а не талмуд, Мартин Лютер, папа Римский или еще какой-нибудь дядя Вася.
- Вернемся к тфилинам и мезузам.
- Споры из-за них и есть и будут.
- Бесспорно другое. Уводят народ от Бога еще дальше, чем он был.
- У нас это умеют.
- У вас? Я в этом не сомневался.
- Браво!
- Навяжи на руку, - значит делай, как эти слова. Навяжи на лбу перед глазами, - значит думай, как эти слова. Смотри этими словами, а не через оградки, якоря или обломы.
- Толкователи усопли, сформатируй эти сопли.
- Солнце зашло. Начался новый день. 22 ава 5768 года. Шаббат. Шаббат шалом. Я знал, что Мендл это скажет. У кого что болит.
- Шаббат шалом.
- Я знал, что он это скажет.
- Шаббат шалом.
- Споем?
- Я слов не знаю. Вы мне их потом продиктуете? Я их может быть даже выучу.
- Споем.
- Я уже слышал субботний гимн…
- Потише, комментатор.
- Пардон. Субботний гимн, знаемый наизусть, в два голоса, зазвучал из трех ищущих сердец. «Лехо доди ликрат кала» - неслось над Синегорскими долинами, горами, селами, городами, над покоем и суетой. «Пеней Шаббат некабела» - звучала квадратными арамейскими нотами Внутренняя Крымская гряда.
- Жаль, что ермолки с собою нет. Или шляпы.
- Сам ты шляпа.
- Так это не к талмуду, а к маме претензии предъявляй.
- А при чем мама?
- При параде.
- А притом, что если бы Господу было не все равно, насчет ермолки, то тогда бы тебя мама в ней и родила. Усек?
- Мама в ермолке, папа при кофемолке, мама при параде, девочка на дяде, тетя на шаре, на шару во все лузы.
- А ты, братец Шаббат по звезде определил?
- По трем. По трем звездам.
- Ку-зя!
- Тоже оградка?
- 33 якоря в бок.
- Угу. Вон, у православных по одной звезде считают.
- Достаточно одной таблетки.
- Про Суворова и звезду помнишь?
- Да! Развел тетю Катю.
- Угу. Господь сподобил старца. Суворов цадиком был. Скрытым праведником.
- Кто-то рулит.
- Дамиан, наверное.
- Ты спишь, автор?
- Я сплю, но сердце мое бодрствует. Вот свет моего возлюбленного светит.
- Рано для Дамиана.
- И Грома не слышно.
- И молнии не видать.
- Фонарь.
- Вижу фонарь.
- Тут и тропы-то нет. Кто-то свой.
- Кто?
- Эй, мистер всезнайка, «я знал, я давно знал». Кто там идет?
- Дамиан.
- Согласен больше некому.
- Слава Господу!
- Шаббат шалом.
- Воистину шалом.
- Драстьте.
- А это кто?
- Это автор.
- А-а. Я вас помню.
- Еще бы.
- А че в рюкзаке?
- Чаша, бутылочка и классические пол батона.
- Поминать Господа будем или Шаббат встречать?
- И то и другое.
- Как так?
- Запросто.
- Без фанатизма.
- Апостол Павел так и пишет: что если вы умерли со Христом для начал мира…
- Для каких начал?
- Начала мира, это начальные принципы, связанные с чем то внешним, материальным, наивные учения, сосредоточенные на внешней стороне вещей, ограничения или к примеру аскетизм.
- Именно так. Так вот, апостол Павел пишет, что если вы умерли со Христом для начал мира, то почему вы, как бы живя в мире, подчиняете себя предписаниям «не прикасайся, не вкушай, не дотрагивайся», согласно человеческим заповедям и учениям.
- Тем более прикукуренных среди нас нет, Грома я с собою не брал.
- А автор?
- Я пас.
- Почему?
- Я же сплю.
- Кто первый начнет?
- Пусть Мендл первый.
- А че, целого батона не было?
- А мы как в Египте, во времена праотца Иосифа.
- А при чем туту Египет? Просто нет целого.
- Просто Мендл хочет сказать, что во времена пребывания в тюрьме праотца нашего Иосифа, фараон виночерпия помиловал, а главного пекаря, того, - Давид свистнул, - вздернул.
Мендл берет в руки хлеб, воздает благодарение Богу и читает благословение. Потом берет чашу и читает благословение над вином. Иудейская часть свершилась.
- Возьмите, ешьте, это тело Христа. Пейте из нее все, ибо это кровь Христа, кровь завета, которая за многих изливается для прощения грехов. Мы это делаем в воспоминание Христа, доколе Он не прейдет. Вот и православные отстрелялись.
- Господи, Отец наш Небесный, я принимаю этот хлеб, как символ участия в жизни, а это вино – как символ наслаждения Твоим, Владыка, благословением, - говорит караим, ломает хлеб на три части и раздет братьям.
Потом Мендл потребляет треть чаши. Дамиан и Давид по очереди потребляют вино.
- Шаббат шалом!
- Воистину шалом.
- Аминь.
Возблагодарив Господа, Мендл вопрошает Дамиана.
- Ты курить будешь?
- А как же! Буду.
И вот косяк забит, смочен, взорван и бежит по кругу. Вдох. Выдох. Передай другому. Вдох. Выдох. Возлюби ближнего своего. Вдох. Выдох. И все вернется на круги своя. Пустая гильза летит в бездну. Благодать. Аминь, аминь, аминь.
- Сегодня летим?
- Конечно!
- Хоп!
И вот, упоенные грасом они ступили в бездну. Нет не упали. Нет не разбились. Они полетели. Они взмыли ввысь. Они вознеслись над Синегорьем к Престолу Владыки. Они улетели в тот извечный покой, в тот небесный Шаббат, в который не смогли ввести народ Израиля, ни Моше рабейну, ни Моисей, ни Мусса, ни Иегошуа бин-Нун, ни Иисус Навин. Поэтому для народа Божия еще остается субботство.

14 элула 5768 года, Ялта
Источник Кастоправда

Мой старый добрый друг

No_Doubt — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

Открыл для себя Мангуп лет пять назад. С тех пор стараюсь каждый год там побывать. Хоть ненадолго, вдохнуть этого воздуха, попить этой воды, почувствовать горделивое величие и какую то скрытую тайну этого места. Всем, кто любит Мангуп - посвящаю эти строки:

Мангуп, мой старый добрый друг,
Твердыня гордая, свободного народа,
Питаешь землю влагой родников,
И над тобою облака, как годы.
Столетия, не властны над тобой,
Ты возвышаешься над ними исполином,
И манит вновь меня к тебе,
Твои обрывы, гроты и равнина.
Вдали усталых, шумных городов,
Где вместо скал одни лишь крыши,
Сквозь шум машин и гул людей,
Я голос твой далекий слышу.

P.S. До встречи на Мангупе!

Айк Лалунц повесть "Тайна Мангупского мальчика"

Lalunz — Thu, 01 Jan 1970 00:00:00 GMT

Тайна Мангупского мальчика

(повесть для всех любителей Мангупа, Крыма и тайн,
от подростков и до бесконечности)

Последний пароход. Пролог

На рейде Севастопольской бухты было не протолкнуться. Баржи, шлюпки, буксиры, шаланды, фелюки покачивались у пирсов, готовые хоть сию минуту ринуться в путь.

Лодки сновали по всей акватории, повышая общую сутолоку.

Не менее пёстро было и на самой пристани: неуправляемая кричащая круговерть, разноязычный говор, резкие выкрики, ржание коней. Казалось, началось Второе Пришествие. Вся эта разномастная толпа рвалась к единственному пришвартованному у причала пароходу. Белая эмиграция спешила покинуть Крымское побережье.

Пароход был уже набит до предела, но народ, напирая друг на друга, продолжал штурмовать сходни. Капитан, видя, что людская вереница не прерывается, приказал убрать трап.

В последний момент послышался крик: «Разойдись!» и к самым сходням подкатила бричка, из нее выпрыгнул молодцеватый военный и, расталкивая всех, бросился вверх по трапу, увлекая за собой средних лет даму.

Этим своим поступком, он разъединил последнюю группу с детьми, поднимающуюся по трапу. Идущие впереди молодые мужчина с чемоданами и женщина с двумя детьми, успели уже подняться на борт, а следующая за ними женщина с младенцем на руках, мальчик лет десяти и мужчина в казачьей форме, с баулом в одной руке и ребенком лет трёх на другой, были оттеснены офицером. Сходни убрали перед самым их носом.

Пароход загудел и начал отшвартовываться от причала. Обе женщины, на пароходе, и на берегу закричали. Женщина с младенцем на руках рванулась вперед, её успели схватить, и только это удержало её от падения с причала.

Молодая женщина на пароходе кричала и металась по палубе. Один из детей, мальчик лет пяти, вырвал свою руку из ее руки и бросился к борту. «Мама! Мама!» – кричал он, пытаясь перелезть через поручни. Его удержали, и теперь он плакал, уткнувшись в подол женщине.

Женщина тоже плакала, прижимая к себе детей и вглядываясь в удаляющийся берег.

Молодой мужчина побледнел, выронил чемоданы и бросился по трапу в капитанскую рубку.
– Николя, сделайте же что-нибудь, остановите пароход. Я умоляю. Попросите капитана не отказать в помощи! – кричала женщина ему в след.
– Господин капитан, я прошу вас остановить движение судна. Там на берегу, на руках кормилицы остался мой ребёнок, а сын кормилицы оказался на борту судна один, без родителей. Я прошу вас отправить за кормилицей и её семьёй шлюпку.
– Извиняюсь, уважаемый, ни чем не могу помочь. Я не имею возможности предпринять сии действия. В моём ведении находятся жизни господ офицеров, красные наступают, и я не могу рисковать.
– Я вас застрелю, я вызову вас на дуэль! Вы что, не понимаете, там мой сын! Мой маленький сын! Немедленно остановите пароход!
–Убрать, – приказал капитан.

Мужчине скрутили руки и перепроводили на палубу.
– Возьмите, госпожа хорошая, своего мужа, иначе его придется бросить за борт, – сказал женщине один из матросов, подталкивая к ней мужчину.

На берегу, заплаканная женщина с младенцем на руках и мужчина с ребёнком, долго вглядывались в удаляющийся силуэт парохода.
– Ну, что ж, – сказал мужчина, – вот и стал я аталыком.

Последний пароход уходил из Севастополя в Константинополь.
__________

Часть 1. Мангуп

Глава 1. Мальчик на стене

Костёр мерцал жарким оранжевым светом, озаряя ближайшее от костра пространство. Над Мангупом разверзлась глубокая тёмная бездна, усыпанная мириадами блестящих светлых бусин. Словно там, в вышине кто-то просыпал с нитки огромное жемчужное ожерелье.

Звенящая тишина повисла в прохладном ночном воздухе.

Васька ворошила уголья и смотрела, как искры стремительным жарким сполохом устремляются к звёздам. На черном атласе ночи они казались золотистыми живыми существами, взметнувшимися навстречу другим мирам.

– Опять полуночничаешь, – раздался голос.

Высокая худая фигура бесшумно выплыла из темноты и мелькнула в свете костра. Через мгновение рядом с ней присел человек в длинных чёрных одеяниях.

Васька вздрогнула. Но не испугалась. Васька знала его. Это был монах, обитающий здесь с неподалёку.

– Ну и что делать будем, – продолжал старик, – гора, она баловства не любит. А вы в последнее время только и делаете, что баловством занимаетесь.

Васька хотела возразить, что не такое уж это и баловство, но благоразумно промолчала.

– Пойдём, пройдёмся, – сказал монах. О деле потолкуем.
– О каком деле? – хотела спросить Васька.

Но вновь промолчала. Зато ноги, словно сами собой понесли её вслед за старцем.

Они прошли по плато к цитадели и остановились. Развалины крепости выглядели таинственно и жутковато, как декорации к какому-то ещё не сыгранному спектаклю.

Раздался тихий детский плач. А следом, истошный вопль прорезал прозрачный ночной воздух, и потонул в где-то в глубине дальнего ущелья.

Сердце у Васьки бешено забухало. Ей захотелось кинуться прочь, забиться в палатку и с головой нырнуть в спальный мешок.

– Опять мальчик зевак гоняет, – сказал монах, – резвится…

– Откуда среди ночи зеваки? – подумала Васька. В лагере все спят, а посторонние ночами по плато не шастают. Да и где им взяться посторонним, давно уже сопят в своих постелях, где там внизу в уюте городских квартир.

– Не там ищите, не там, – сказал старик.

– А где надо? – хотела спросить Васька, но вместо этого из горла выдавился непонятный сип.

– Смотри, какая луна! – непонятно в связи с чем, сказал вдруг старец.

Васька вскинула голову вверх. Зеркальный блеск луны завораживал и не давал оторвать от него взгляда. В его призрачном свете развалины особенно живописно выделялись на чёрном экране неба.

И вдруг по стене, почти не касаясь её ногами, пронёсся полупрозрачный мальчик, в белой светящейся одежде и развевающемся за спиной серебристом плаще.

– Призрак! Призрак! – отчаянно заорала Васька, и хотела бежать, но ноги стали как синтепоновый спальник.

– Да ладно, успокойся, – сказал монах, – ничего он не сделает. Он своих не трогает. Пошли.

– Оставайся на месте, а лучше возвращайся в лагерь, – велела сама себе Васька, но снова покорно поплелась следом.

Старик подошёл к развалинам стены и сказал.

– Вот здесь тайник. Но открыть его может только тот, кто чист сердцем и душой? Как у тебя насчёт чистоты этих двух начал? Да знаю, знаю, что всё в порядке и с душой, и с сердцем. Я давно за тобой наблюдаю.

Васька хотела возразить, но голос вновь предательски пропал.
– Ладно, – сказал старик, – сунь руку в тайник и доставай.

Васька повиновалась его словам. И через секунду на её ладони лежал золотистый плоский кружок, похожий на большую странную монету. Васька хотела спросить монаха, что это, но старик куда-то исчез.

– Дай его мне, – послышался голос, – он мой. Он принадлежит мне по праву.

Перед Васькой стоял мальчик. Черты его бледного лица были тонки и благородны, а голос тих и спокоен.

– Вообще-то старик его мне пообещал, – неожиданно для самой себя возразила Васька.

И снова удивилась: её пропавший было голос, звучал обычными интонациями и был насыщен совершенно мальчишескими обертонами.

– Отдай, – теперь уже с настойчивостью сказал мальчик, – я его давно потерял.

– Да ладно бери! Не очень-то это мне и нужно, – и Васька протянула мальчику монету.

Но в этот момент из темноты выскочил мужик в красной феске. Где только он её раскопал! Такие даже в Турции уже давно не носят! Мужик вырвал монету из Васькиных рук и помчался по стенам, легко перепрыгивая с камня на камень. На боку у него болталась, поблескивая в свете луны кривая сабля.

– Стой! – заорала Васька и бросилась за ним следом.

Но мальчик её уже опередил и помчался за похитителем.

С необычайной лёгкостью Васька перепрыгивала со стенки на стенку. И также быстро, как мелькали её ноги, в голове вспыхивали обрывки мыслей: «Ну, и откуда он взялся этот мужик… Ещё и саблю нацепил! Ну, ничо я оказывается, бегаю! Кому скажи – не поверят… Тоже мне персонаж!.. А ещё говорили, что это выдумки…»

Но вдруг всё поменялось. Как мальчик оказался впереди грабителя она так и не поняла. А грабитель внезапно развернулся и замахнулся на Ваську кривой саблей.

– А-а-а! – завопила Васька и зажмурилась.

И оступилась, и полетела.

– Ну, всё.., – мелькнуло в голове, – сама виновата, доносилась по стенкам! А это, наверное, очень больно падать на скалы… Да, сколько ж там метров лететь? Шестьсот что ли. Ну вот, наверное, сейчас подлечу…

Она ещё сильнее зажмурилась и приготовилась, что вот-вот грохнется о земную твердь. Да, что там о твердь! О скалы! Вот сейчас острая боль пронзит каждую её клеточку. И всё…

Её резко подбросило вверх…

Добавлено (07.11.2011, 06:59)
---------------------------------------------
Глава 2. Кто на новенького

– Ты чего? – раздался знакомый голос, – Васька, ну Васька же! Вставай, давай. Чего это ты сегодня? Так кричала во сне, что всех переполошила.

Васька распахнула глаза и увидела перед собой улыбающееся лицо Леры.

Девчонка похлопала ресницами, не в силах понять, где находится. Но постепенно мысли её прояснились.

– Ну и сон! – задумчиво произнесла Васька, – не хотела бы я его ещё раз увидеть.

– А чо приснилось-то!? – сунул в палатку голову её приятель Мика.
– А что вы не на работе? – вопросом на вопрос ответила Васька.

– С ночи дождь припустил. Никто не работает, народ по палаткам сидит, – сообщила Лера, – а мы на Дырявый мыс собрались. Ты с нами?

– Приснилось-то что? – вновь спросил Мика.

– Да так, ерунда какая-то.

Васька стремглав вскочила, и, стряхивая остатки сна, вылезла из палатки. Дождь не такой уж и большой. Так, морось. Вполне можно прогуляться до Дырявого мыса или Тешкли-Буруна, как он означен на картах.

Они туда и отправились, и вновь исползали Тешкли-Бурун вдоль и поперёк. Полазили по пещерам, спустились в подземный каземат. А затем сидя на камнях, смотрели на открывающуюся взорам долину. Дождевая пелена застилала окрестные плато. Капли монотонно шуршали по траве и барабанили по камням.

Васька и думать забыла про сон. Но всё-таки какое-то неясное ощущение тревоги гнездилось в самом дальнем закоулке души. Зато, про сон вспомнил Мика и спросил, почему она так вопила во сне, что у него в палатке слышно было

И Васька сначала с неохотой, а затем, войдя в раж, в лицах и красках поведала друзьям содержание своего необыкновенного сна..

– Это ты просто растёшь, Васька, – сказала Лера, – дети и старшие подростки, когда летают во сне – всегда растут. Так старики говорят.

Неожиданно, сквозь мерное постукивание дождя где-то внизу послышался хруст ломающихся веток, затем, немного погодя – шорох и звук скатывающихся вниз мелких камешков. Потом донеслось прерывистое дыхание, и ещё через некоторое время, в проёме появился необъятный разноцветный рюкзак со множеством кармашков, из-под которого виднелась мокрая физиономия, увенчанная очками. Физиономия завершалась не менее мокрой длинной и несколько несуразной фигурой.

Ребята уставились на пришельца, словно на привидение. Он появился оттуда, откуда по всеобщему мнению залезть на Мангуп было невозможно. Слишком крутым и опасным был мыс Тешкли-Бурун.

Когда первая оторопь прошла, Мика присвистнув, произнёс:
– Ну, дядя даёт! По такой крутизне без страховки!

Человек сел на камень, снял с головы мокрую кепку и вытер ею не менее мокрое лицо. Потом внимательно взглянул на ребят и спросил, немного не так выговаривая слова: «Это Мангуп? Мне нужен начальник экспедиции». Акцент был совсем лёгкий, но он не ускользнул от чуткого слуха ребят.

– Что это он так странно говорит? – прошептал Мика на ухо Ваське.
– Он кажется иностранец, – так же шепотом ответила Васька, потом повернулась к незнакомцу, – идёмте.

По дороге они разговорились. Причём, говорил в основном незнакомец, а ребята внимательно его разглядывали. Он был ещё очень молод, немногим старше Леры и Васьки. Они узнали, что он по отцу англичанин, а по матери русский. Живёт в пригороде Лондона, закончил Оксфорд. Интересуется историей Византии и Крыма. На Мангуп приехал по приглашению профессора Гавсарова.

То же самое он повторил начальнику экспедиции и спросил, может ли он видеть профессора. Получив ответ, что профессор Гавсаров в отъезде, Грегори Лестер, как звали англичанина, очень расстроился. Но его уверили, что профессор через две недели вернется.

Грегори поселился в новенькой маленькой палатке на краю поляны и стал работать на раскопе. По-русски он говорил довольно хорошо, во всяком случае, его понимали, работал старательно, со всеми в лагере был дружелюбен, но поначалу держался несколько особняком, хотя и приглядывался к тройке друзей. Ребята часто ловили на себе его любопытный и заинтересованный взгляд. Но заговорить с ними он, видимо, не решался.

Все свободное время Грегори бродил один по городищу с неизменным фотоаппаратом наперевес и маленьким молоточком на длинной тонкой палке. Казалось, эти походы были бесцельны, но Мика, несколько раз видевший, как Грегори простукивает молоточком все встреченные им стены, был другого мнения. И они с Васькой стали тайком следить за Грегори.

На следующий день после такой слежки, когда они пролазали за ним допоздна по всем окрестным развалинам и опоздали на ужин, Мика спросил его напрямик: «Ты что, клад ищешь?» И был обескуражен, получив такой же прямой ответ: «Да».

Грегори достал из рюкзака старую пожелтевшую карту Мангупа с потрёпанными неровными краями. Вернее, левую часть карты, правая же половина была безжалостно оторвана. На карте какими-то странными буквами было сделано несколько надписей, а на обороте виднелись приписки на русском языке, но написанные дореволюционным шрифтом. Отрыв шёл почти посередине надписей.

– Вот, – сказал Грегори, – эта карта очень старинная. К сожалению, она не полностью. Это Мангуп 15 века, здесь отмечен тайник, который поможет найти клад. Надписи на греческом и армянском. С греческого, где было возможно, я почти уже перевёл, конечно, не очень понятно, так, как надпись не полностью, но все-таки. Теперь, осталось перевести с армянского, может быть, что-нибудь прояснится. Возможно, что эти надписи дублируют друг друга, но может быть и дополняют. Вот только надо найти специалиста по средневековому армянскому.

– Ух, ты! А откуда она у тебя?

– Бабушкина карта, – ответил Грегори, – когда я ещё был маленьким, она много рассказывала мне о Мангупе, тогда и карту отдала. Говорила, что если найти вторую часть карты, то отыщется тайник, который прольёт свет на тайну нашей семьи, а вот какую тогда не сказала, а теперь уже не узнать, бабули нет в живых. Я конечно в клад не верю, но тайну семьи раскрыть бы хотелось. Кстати, это бабушка научила меня русскому языку.

Грегори оказался стоящим парнем. С этого дня они частенько ползали по развалинам вчетвером, по вечерам сидели в его палатке,
слушали рассказы об Англии и рассказывали Крымские легенды. Ещё Грегори полюбил походные песни, и когда разжигали костёр, и Васька брала в руки гитару, он пел вместе со всеми.

Через несколько дней, в лагере появились новые постояльцы. Приехал отряд археологов одного из университетов. Отряд был
небольшим, и все быстро перезнакомились. Новенькие ребята оказались своими людьми, археологами до мозга костей.

Лишь три человека из вновь прибывших не приглянулись никому. Мало того, уже к вечеру они сумели восстановить против себя весь лагерь. Это был уже перебор, три зануды на одно ограниченное пространство! Даже Лерка, с ее правильностью, теперь всем без исключения казалась милейшим существом.

Первыми столкнулись с ними Васька и Мика.

У Васьки вообще природный дар сразу же располагать к себе людей. И причём, она совершенно ничего для этого не делает. Просто, любой без исключения взгляд, сразу же выцепляет из толпы эту до невозможности загорелую, большеглазую физиономию, увенчанную всклокоченными тёмными и до такой степени густющими лохмами, что, сколько их не причесывай, они всё равно упрямо торчат в разные стороны. Очень колоритная личность! Не глаза – блюдца! Уставится этими своими блестящими чернющими блюдцами и словно насквозь всех видит. А стоит Ваське улыбнуться, каждый мгновенно понимает: «Вот человек, с которым можно иметь дело». Во всяком случае, так было до этого раза.

Но в ситуации с новенькими произошёл, как говорила Васька, «полный оверкиль!..»

А началось всё с того, что к чертежному столу, за которым работала Васька, подошел начальник отряда и, показывая на длинную худую тётку, сказал: «Это Фиса Наумовна, она теперь твое начальство. Фиса Наумовна пишет диссертацию о средневековой керамике, ей надо помочь с чертежами. Будешь выполнять чертёжные работы на два фронта, потому как наши находки тоже твоя забота».

Он взял со стола, заваленного осколками керамики, карандашами и карточками из ватманской бумаги, донышко от сосуда, и повертел его в руках.

Васька улыбнулась Фисе Наумовне, но та взглянула на неё так,
что Ваське расхотелось впредь улыбаться этой даме.
Не глядя больше на Ваську, Фиса Наумовна фыркнула: «Не знаю, не знаю. Что-то ваш чертёжник не вызывает доверия».

– Что вы, Васса прекрасный чертёжник, специалист со стажем. У неё очень точный цепкий глаз. Все самые сложные работы доверяем ей.

– Не верится, что эта соплячка что-то может, – хмыкнула Фиса Наумовна, когда Васька направилась к тачку за партией керамики.

– Зря вы так, – обиделся начальник отряда, – Вассу у нас даже в Бахчисарайский музей приглашали чертить. Она ездит в экспедицию с восьмого класса, прекрасно разбирается в керамике и византийской архитектуре. Между прочим, окончила художественную школу.

– Ну, посмотрим–посмотрим… – снисходительно протянула Фиса Наумовна.

Она стала придираться к Ваське с первой же минуты. И карандаш-то та неправильно держит, и разрез не с той стороны делает, и штрихует не так как надо, и масштаб не выдерживает. И вообще, кого ей подсунули.

Еле сдерживаясь, Васька ответила, что её учил чертить Артур Алексеевич, а он для неё непререкаемый авторитет. Ей очень хотелось добавить: «Не нравится – черти сама». Это сделал за неё Мика. С невозмутимым видом он заявил: «Когда моему дедушке что-то не нравится, он делает сам».

– Хамы! – бросила Фиса Наумовна, и ушла с гордо поднятой головой.

– А кто твой дедушка? – высунулась из-за командирской палатки унылая вислогубая физиономия.

От неожиданности Васька выронила кусок керамики, а Мика вытаращился на это явление. Голос говорившего был подстать его физиономии, такой же унылый и скрипучий. А уголки губ свисали так, как будто их хозяин только что разжевал, по меньшей мере, десять лимонов.

Мика не успел ответить. Рядом с унылым, как из-под земли выросла девица, с презрительно сжатым ртом и холодными надменными
глазами.

– Да что ты тут время теряешь, – протянула она, – тебе так интересно знать мнение его дедушки? Ну, кем же ещё может быть дедушка у такого бродяжки, как не бродяга?

Мика никогда не хвастался своим дедом, но на этот раз было видно, как он разозлился.

– Мой дедушка Артур Алексеевич Гавсаров, надеюсь, это имя вам что-нибудь говорит, – отчеканил он и, повернувшись, зашагал прочь.

Васька ухмыльнулась вытянувшимся физиономиям и припустила следом за ним.

А уже через несколько минут Фиса Наумовна вывела из себя весь тачок. Девчонки – керамистки, Зойка и Галка мыли керамику, когда вдруг услышали: «Кто же так моет?»

Перед ними стояла Фиса Наумовна и укоризненно качала головой. На ответ Зойки, что они всегда так моют, занудная тетка стала поучать, как правильно замачивать и сушить керамику. За этим занятием и застала её Лера.

Фиса Наумовна перекинула всю свою менторскую энергию на Леру. Лера стояла, кивала в такт словам, соглашалась, что они совсем ничего не знают, обещала учесть все замечания, благодарила за помощь.

Фиса Наумовна расцвела, ей показалось, что она нашла благодарного слушателя. И совсем не замечала, что за спиной стоят Васька и Мика, и повторяют каждый её жест, каждое её движение.

Передразнивали они до такой степени похоже, что Зойка и Галка еле сдерживались от смеха, они сидели низко наклонив головы, переглядывались и хихикали про себя. Потом девчонки отвернулись, наклонились почти к самой земле, и плечи их беззвучно затряслись от смеха.

– Вот видите, – говорила Лера, – они плачут, осознали свою неправоту. Значит, будут исправляться, я лично прослежу за этим.

– А какие у вас ужасные, невоспитанные работники! Эта девчонка-чертёжница, чего она о себе возомнила?! И этот черномазый мальчишка! Неотесанный дикарь.

– Да, да, – кивала Лера с постным лицом, – в большом количестве они непереносимы, но что поделать, это дети одной высокопоставленной особы. Он в них души не чает. Что вы хотите, поздние дети. Мать у них – дочь богатейшего арабского шейха, нефтяного магната. Дети, конечно, избалованы, но нам приходится терпеть. Скажу по секрету, за их пребывание здесь очень хорошо платят. Вот сейчас, их отец ищет им умную, образованную и главное прекрасно воспитанную няню. Обещана очень большая зарплата. От желающих нет отбоя, но все возможные кандидатуры чем-то не устраивают.

У Фисы Наумовны загорелись глаза. А это идея! Можно махом поправить своё финансовое положение! Она уже ощущала в руках хрустящие новенькие купюры и слышала их умопомрачительный шелест. Правда, к купюрам прилагались эти несносные детушки. Но ничего, она их махом укротит!

Но видимо Лера переборщила в своей благопристойности. Девчонки–керамистки не могли больше сдерживаться, они повалились на траву и расхохотались во всё горло.

Фиса Наумовна обернулась, увидела кривляющихся Мику и Ваську, и поняла, что её разыгрывают.

Они прекратили кривляться, дико загоготали и удрали с поляны, чтобы вдали от посторонних глаз хорошенько прохохотаться.

А Лера смотрела теперь на Фису Наумовну с вызывающей иронией и ехидцей. Так Лера нажила себе врага номер один.

Спутников Фисы Наумовны звали Август и Вероника. Август был просто «Гусик», а Вероника не просто «Вероника», а с ударением на «о» – Вероника.

Ребята их сторонились. В экспедициях и походах не любят таких. Сам экспедиционный дух предполагает наличие повышенного чувства коллективизма. У этих двоих, как равно и у Фисы Наумовны, он отсутствовал напрочь.

Все в лагере заподозрили, что Фиса Наумовна липовый археолог, что она ни разу до этого не была ни в одной экспедиции. Ну не может человек, прошедший несколько полевых сезонов быть таким. И, в общем-то, подозревающие были не далеки от истины.

С этими тремя никто не захотел жить в одной палатке, да они, видимо, и сами того не желали. Правда, Гусик пробовал было сунуться к Грегори, но тот очень вежливо ответил, что лучше бы выдержал в своей палатке пару гремучих змей, и вообще, к нему переселяется Мика.

В результате, Фисе Наумовне с Вероникой поставили отдельную палатку на краю лагеря, а Гусик, разбил рядом с ними маленькую палаточку с кучей молний и дополнительных застёжек, которые он тщательно закрывал всякий раз.

– Он бы еще амбарный замок навесил, – съязвила Васька.

У них-то с Леркой и девчонками–керамистками, палатка не закрывалась вообще.