Геральдика Феодоро

«…Княжество Феодоро занимало видное место в Восточной Европе, и княжеский дом заботил-ся об укреплении династических связей. Об этом свидетельствуют документальные и эпиграфические
памятники.
Сохранились документы, согласно которым дочь князя Алексея - Мария в 1426 г. была выда-на замуж за Трапезундского царевича, позже ставшего последним императором Трапезундской империи, завоеванной в 1461 г. турками.
Князь Алексей прославился и как энергичный строитель; благодаря этому сохранились эпи-графические памятники: упомянутые выше две надписи, посвященные завершению строитель-ства, и ряд обломков с невосстановимым текстом, на которых читается, однако, его монограмма.
Обе надписи - в честь восстановления дворца 1425 г. и храма Константина и Елены 1427 г. - ук-рашены монограммой Алексея и гербами Генуи и Палеологов.
Исходить они могли только от Алексея мангупского или его фамилии, с характерными для них геральдическими увлечениями, воспринятыми от последних византийских династов.
Центральная монограмма заключает греческие элементы имени Алексей. С левой стороны - герб в виде четырехконечного удлиненного креста на овальном щите, совпадает по форме с генуэзским. «Не хотел ли этим указать Алексей, - делает предположение Н. В. Малицкий, - что побережье, занятое генуэзцами, занято ими не по праву и что единственно законным владель-цем их может быть только он - владыка Феодоро?»[48].
Можно предположить, что поводом для употребления этих зна¬ков была конкретная военная победа, результатом которой стал возврат участка побережья, ранее занятого генуэзцами. Но скорее всего, это политическая программа по «отвоеванию» всего побе¬режья, принадлежавшего византийской провинции по праву дав¬ности.
С правой стороны плиты - герб с половиной двуглавого орла на половине овального щита. И это отнюдь не символ подчинения Византийской империи, так как никакой, даже номинальной зави¬симости к этому времени не было.
Это указание на династические браки между Мангупским домом и домом Палеологов.
С уверенностью можно назвать уже упоминавшийся брак Ма¬рии, дочери Алексея, с Давидом Комнином в 1426 г. Засви¬детельствован еще один брак представителя Мангупского дома с Па-леологиней - 1439 г. - в уже упомянутой выше «Эпитафии княжичу». Дом Великих Комнинов находился в родстве с домом Палеологов, но эти браки еще не оправдывают присвоение Гавра-сами родового герба Палеологов. Кроме того, эти браки заключены после того как двуглавый орел появился на надписях в первой четверти XV в. Осно¬ванием для помещения герба мог быть и личный брак с Па-леологиней самого Алексея, однако, сведения об этом от¬сутствуют.
В кладке стен Инкерманс-кой крепости различимы сте¬ны греческого времени, кото¬рые были позже утолщены турками. В кладке турецкого времени был найден фрагмент известняковой плиты с моно¬граммой Алексея, заключен¬ной в круг.
На самом Мангупе в 1912 г. была найдена Лепером в ру¬инах башни, примыкающей к дворцу, еще одна датирован¬ная 1425 г. надпись. Лепер обратил внимание на чрезвы¬чайную близость этой надпи¬си к инкерманской надписи 1427 г., на основании чего и восстано¬вил ее текст. «Была построена эта башня вместе с дворцом в благо¬словенной крепости, которая видна ныне, во дни Алексея, владыки города Феодоро и Поморья»[49]. На обеих надписях повторяются в одинако-вом сочетании, слева направо - генуэзский герб, моно¬грамма Алексея и герб Палеологов, на этот раз сохранившийся целиком.
Монограмму Алексея на сердцевидном щите удалось обнару¬жить еще на одном памятнике из Мангупа. Это фрагмент плиты, найденный при раскопках Лепера в 1912 г.
Еще об одной плите, позднее исчезнувшей, с тремя сердцевид¬ными щитами и надписью, есть упоминание у Н. В. Мурзакевича.
Сердцевидная форма щита повторяется также на плите с остат¬ком греческой надписи «кре-пость Херсон» и монограммами, ко¬торая была найдена П. С. Палласом в развалинах Херсонеса. На плите вырезаны три сердцевидных щита, заключающих монограм¬му, никем пока не рас-шифрованную, но в своей конструктивной части напоминающую монограмму Алексея. Над-пись расценивает¬ся как яркое свидетельство активности Алексея, прибирающего к рукам на-следие предков - великолепную Херсонесскую гавань -древний Ктенунт, славный город Херсо-нес, а также порт Авлиту под прикрытием крепости Каламита.
Благодаря эпиграфическому материалу стал известен официаль¬ный титул Алексея - «князь Феодоро и Поморья». Это означало, что Алексей, правитель горной Таврики, владел также за-падным побережьем, но претендовал и на Южнобережье, некогда бывшее уделом Византии.
Даже во владении генуэзцев оно сохранило старинное название «Капитанство Го-тия». Торговая предприимчивость, скорее, пронырливость генуэзцев, купивших за деньги у но¬воявленных хозяев Крыма - татар право распоряжаться узкой полосой Южнобе-режья, в глазах гордых греков, по¬томков исконных хозяев этого края, была достойна презре¬ния. Неудивительно, что это они считали «Капитанство Готия» своим владени-ем, а Геную - вассалом.
Поэтому генуэзский герб в форме удлиненного греческого крес¬та в овальном щите вовсе не следует рассматривать как знак васса¬литета княжества по отношению к Генуе; к тому же Готия была совершенно независима от Каффы. Эта эмблема, по мнению Васи¬льева, может быть объ-яснена только имперскими устремлениями Алексея, который по-прежнему рассматривал гену-эзские владения как свои собственные, ранее входившие в состав Готии. Щит свиде¬тельствовал о прежде бывших политических отношениях, и, надо думать, власти Каффы были сильно раз-дражены этим символом.
Что касается щита с гербом Палеологов, то он появился не потому, что Готия была включена в состав Византии Мануилом II Палеологом, как полагали некоторые. Скорее всего, речь идет об отношениях родства, возникшего благодаря брачным связям. По крайней мере, брак с невес-той из рода Палеологов давал право на употребление такого герба.
Бросается в глаза, что в сравнении со скромными, без украше¬ний в виде монограмм и гербов, надписями XIV в., надписи XV столетия достойно представляют культурный уровень Византии того времени. Любопытно отметить, что монограммы Алексея отлича¬ются особой изысканно-стью и декоративностью.
Монограммы самих Палеологов, помещаемые на монетах, го¬раздо скромнее - это сухая гра-фика, весьма напоминающая моно¬грамму Дамиана, митрополита Феодоро и всей Готии, вос-станови¬теля храма в Партените[50].
Приход к власти Алексея и его семьи сопровождался значитель¬ными сдвигами в отношениях с Палеологами, за которыми угады¬вается общий интерес самого царствующего дома к этой ко-гда-то византийской провинции.
Интерес этот подогревался тем, что именно на таврическое побережье в XIII-XV вв. переместился «Великий шелковый путь», сказочно обогащая предприимчивых генуэзиев и венецианцев. Через порты Черного моря Феодоро, по замыслу его князей (за которым просматривается инте¬рес Константинополя), должен был занять одно из главных, а отнюдь не подчиненное место в этих связях. Отсюда ти¬тул «князь Феолоро и Помо-рья», который уже не соответ¬ствовал действительности, но звучал как программа воз¬врата портов западного и южного побережья: попытки воз¬рождения Херсонского порта, устройство Каламиты и порта Авлита, военные действия по возврату Чембало, окончившиеся неудачей.
Хотя и нет прямых доказательств, но косвенно все подводит к предположению о матримо-нальных связях с царствующим домом самого Алексея: только это объясняет широкое употреб-ление герба и моногоамм.
Разбираемые надписи дополняют облик Алексея мангупского, который равнялся на «харак-терное для византийских династов этого времени повышенное стрем¬ление к прославлению и воз¬величению своего рода, ут¬верждению своих династичес¬ких прав, пользующееся сред¬ствами геральдики и пуска¬ющее в ход разные эмблемы власти»[51]. Считают, что здесь сказалось влияние обы¬чаев западноевропейских дворов, с какими византийс¬кая знать познакомилась в эпоху крестовых походов и во время последующих путе¬шествий в Западную Европу. Однако, на наш взгляд, нет оснований говорить о заим¬ствовании.
Византия сама обладала богатой древней символикой и имела собственные неистощи-мые родники, откуда в соответствующих исторических обстоятельствах почерпнула символы, наделенные впоследствии геральдическим значе¬нием.
Действительно, старая Византия не знала гербов, но двуглавый орел, избранный Палеологами в качестве фамильного, на закате империи приобрел значение государственного герба. Его унесли Палеологи в изгнание; его восприняла Русь как символ духовного наследования «стран-ствующего царства».
Эти факты хорошо известны. Но мало кто задается вопросом о происхождении и внутреннем смысле символа двуглавого орла. Какое содержание было вложено в эту, уже непонятную нам фигу¬ру, некогда избранную символом одного из знатнейших семейств Византии, озаренную славой царствования и трагическим закатом последней династии и, после падения империи, унаследованную в
России?
На ранних этапах формирования символов верховной власти они были, в первую очередь, связаны с особой государя. Язык древней символики составил тот фонд, из которых государст-венная власть позднее почерпнула свои эмблемы. Однако каждый символ -дитя своей эпохи, он расцветает и умирает вместе с ней, оставляя массу загадок, непонятных для человека другого поколения и иных представлений. Современному человеку особенно трудно разобраться в сим-волах и эмблемах, которыми широко пользовалась знаковая система минувшего времени. Од-нако эта трудность отчасти анало¬гична освоению иностранного языка. Краткость, емкость и худо¬жественная выразительность языка символов делают его неоцени¬мым средством выражения отвлеченных понятий.
Орел был почитаем в Месопотамии еще в III тыс. до н. э. как олицетворение верховного боже-ства, полдневного солнца, победы и царственности, воплощение духовного начала.
Двуглавый орел известен в державе хеттов (II тыс. до н. э. ).
Он изображен на цилиндрических печатях Халдеи (Южная Ме¬сопотамия) VI в. до н. э., ба-рельефах IV—III вв. до н. э. в Каппадокии (Центральной Турции).
В VI в. этот символ распространяется в Сасанидском Иране, а в XI в. становится элементом восточного орнамента, в особенности на тканях.
В XIV в. двуглавый орел встречается на медных монетах золотоордынского хана Джанибека (1341-1357), однако государственным гербом в государстве Джучидов эта эмблема не стала.
Со времени крестовых походов изображение двуглавого орла распространяется и по Европе, причем используется первоначаль¬но на печатях небольших княжеств и имперских городов. Импера¬торы «Священной Римской империи германской нации», прежде всего, из династии Штауфенов (1138-1254 гг.) избрали своим гер¬бом двуглавого орла; соответственно, одноглавый орел широко рас¬пространился среди глав отдельных государств. При этом ссыла¬лись на авто-ритет основателя империи Карла Великого. Характер¬но его позднее изображение XV в. в замке Карлштейн, Чехия: оно сопровождается щитом с двуглавым орлом, причем изображение это стилистически весьма отличается от Палеологовского.
Двуглавый орел являлся не только светской, но и религиозной эмблемой. В Византии он был помещен на патриаршем знамени и знамени Патмосского монастыря XII в. Как светский сим-вол, он использовался императорами Латинской империи. Однако на ви¬зантийских монетах, как и на печатях, его не было.
При последних Комнинах, династия которых правила в 1081— 1185 гг., изображение двуглавого орла превратилось в признак принадлежности к императорскому двору. Одежда, украшенная этим изображением, свидетельствовала о высшем положении в импер¬ской иерархии.
С 1327 г. в Византии утвердился иной герб - с четырьмя буква¬ми В (Василевс) между концами креста. На печатях палеологовского времени изображен император с регалиями, иногда с ним-бом.
Двуглавый орел был семейным, родовым гербом, и вероят¬но, по мере укрепления дина-стии как царствующей все бо¬лее воспринимался не как фамильный, а как государствен¬ный.
Этот процесс можно проследить по участившимся его изобра¬жениям в иконографии Палеоло-гов. Так, на миниатюрах при Мануиле II (1391-1425) орел был увенчан двумя коронами, а при Иоанне VIII (1425-1448) - одной короной. Над Дмитрием Палеологом был изображен золотой орел под тремя коронами на крас¬ном фоне. Двуглавый орел украшал и трон византийского им-пера¬тора Андроника III Палеолога (1325-1341) на миниатюре из жи¬тия Сергия Радонежского (вторая половина XVI в.).
На барельефах бронзовых врат базилики св. Петра в Риме, изго¬товленных не позднее 1445 г., есть изображение сцены отплытия Иоанна VIII в 1439 г. из Царьграда в Феррару к папе Евге-нию IV на двухмачтовой галере. Император сидит в шатре, на пологе кото¬рого виден огромный двуглавый орел; на носу галеры укреплено треугольное знамя с тем же изображением. Оба орла без корон,
Державы и" скипетра1…
Имеются также сведения о красном с золотым орлом знамени императора Андроника II (1282-1328).
Пурпурная обувь - отличительный знак византийских императоров. Последнего импе-ратора Византии Константина XII, который пренебрег возможностью спастись и пал в бит¬ве на стенах Константинополя, опознали в огромной горе трупов по пурпурным сапожкам, украшенным маленькими золотыми двуглавыми орлами. Эта героическая смерть, как и паление великой державы, образно говоря, вливали све¬жую кровь, укрепля-ли символ, насыщая его более емким значением, которое далеко выходило за пределы фамильного.
Двуглавый орел встречается на монетах трапезундских импера¬торов Алексея III (1349-1390) и Мануила III (1390-1416); почта одновременно он появляется и на геральдически оформленных пли¬тах со строительными надписями Феодоро.
Но, памятуя о нормах и обычаях того времени, не следует ви¬деть в этом произвольный выбор понравившейся эмблемы. Слово «герб» не случайно происходит от немецкого Erbe, что значит «наследство». Это свидетельство родственных связей.
Императоры Трапезунда, этого осколка временно распавшейся Византийской империи, проис-ходившие из династии Великих Комнинов, были в родстве с Палеологами, а князья Феодоро, этой византийской провинции, были в родстве с Комнинами, Кантакузинами и Палеологами.
Итак, двуглавый орел прошел тысячелетний путь превращения из фамильного символа в государственную эмблему.
Символы, выражавшие отвлеченные понятия высшего порядка, стали основой формирования государственной символики в пери¬од средневековья. В этот период самосознание и общение народов и поколений, равно как и «осознание и тем самым создание своей государственности... осуществлялось вообще и, прежде всего, по¬средством символов» [52]. Частным случаем симво-ла является эмб¬лема - символ, значение которого сужено ради акцентирования определенных его аспектов.
Согласно определению А. Ф. Лосева, «эмблемы го¬сударства... являются в смыс¬ле соотноше-ния в них обще¬го и единичного не чем иным, как именно символами, но только - более специ-ально¬го назначения». Двуглавого орла Лосев относит, «стро¬го говоря», к эмблемам [53].
Орел, спутник и символ верховных божеств на древ¬нем Востоке и в Греции, от¬части разделял их солнечную природу. Орлу приписыва¬лись такие способности, как смотреть на солнце широ-ко открытыми глазами (в чем ус¬матривалась причастность солнцу), обновлять свое оперение, взле¬тая прямо к солнцу, а затем ныряя в море: это означало возрожде¬ние.
Как геральдическое животное, орел знаменует связь с небом, духовный принцип: в трехмаст-ной картине мироздания, где каж¬дая зона маркируется животными, птицы вообще относятся к миру горнему. Две головы на одном туловище означали продвинутый процесс абстрагирования, символизации: это уже священная иде¬ограмма, означающая союз духа и материи, преодоление двой¬ственности в единстве, всезнание и всевластие.
В христианстве это интерпретировалось как двойная победа над врагами внешними и внутрен-ними, но при этом «внутренние вра¬ги» означали зло и нравственные пороки (а вовсе не борьбу с оппозицией). Символизация образа, отход его от прототипа, ка¬ковым являлся реальный орел, выразились и в том, что в основу изображения была положена схема шестилучевой звезды, имеющей самое широкое распространение, начиная с глубокой древности. Эту же схему вос-производит лилия, точнее ирис с его естественной и весьма прозрачной символикой: действи-тельно, три лепестка это¬го цветка тянутся вверх, к небу, а три отогнуты вниз, к земле. Это озна-чало союз небесного и земного, взаимопроникновение духа и материи, гармонию противопо-ложностей. Условное изображение лилии-ириса (кстати, встречаемого на монетах Палеологов) было избрано в качестве герба Флоренции, а затем стало эмблемой коро¬левской династии Бур-бонов во Франции.
В христианстве шестилучевая звезда была осмыслена как моно¬грамма имени Иисуса Христа. Две головы и две лапы орла воспро¬изводят букву X; вертикальная черта (I) проходит через хвост, но, чтобы прочертить ее вверх, понадобилось от основания шей обеих голов вывести серцевидную фигуру, соединившую их: таков гераль¬дический орел Феодоро.
В поздних византийских изображениях (в церкви города Мистра, Морея и др.) роль такого «со-единителя» играла корона, ка¬савшаяся обеих голов орла. Именно эта форма привилась и в Рос¬сии, но не сразу, а при Иване Грозном.
Итак, в Византии мы застаем двуглавого орла Палеологов еще на стадии перехода от символа к государственной эмблеме. Но окружающие страны, преимущественно со славянским населени-ем и православным вероисповеланием, уловили этот переход.
В Сербии, Болгарии, Черногории, Румынии двуглавый орел служил именно гербом. Вероятно, гербом он был и в княже¬стве Феодоро.
Можно предположить здесь влияние Трапезундской империи, тесно связанной с Феодоро, где двуглавый орел уже воспринимал¬ся именно как герб. Выше говорилось о его воспроизведении на монетах середины XIV в. В нашем распоряжении оказался крайне любопытный документ: венецианская карта - портолан 1321 г., хранившийся в секретных архивах Ватикана. В соответ-ствии с вку¬сами времени, она была украшена флагами-штандартами с изобра¬жением гербов и эмблем государств, окружавших Черное море. В северном Причерноморье, включая Крым, господствуют флаги с тамгой Золотой Орды; в Крыму, кроме того, - штандарт Генуэз¬ской рес-публики с крестом; в западной части Южного При¬черноморья мы видим штан¬дарт Венециан-ской республи¬ки, и, наконец, в Трапезунд¬ской империи — штандарт с двуглавым орлом, тогда как Палеологовская Византия, точнее, Константинополь, обозначен эмблемой с крес¬том и че-тырьмя буквами В (василевс). Итак, в собственно Византийской империи дву¬главый орел еще частная эмб¬лема, а в осколках этой им¬перии - уже государственная. Стремление правителей этих стран породниться с Палеологами, на языке того вре¬мени означало принятие ви¬зантийского наследства - в смысле утверждения и защи¬ты православия, противосто¬яния му-сульманству, а также католицизму и униатству.
С этим утверждением, казалось бы, вступает в противоречие следующий факт. В 1442 г. была создана имперская печать Фридри¬ха III: на ее лицевой стороне был изображен император на троне с регалиями, а на оборотной - двуглавый орел. Не это ли решитель¬но повлияло на приня-тие двуглавого орла в качестве государствен¬ной печати в 1490 г. Иваном III?
В самом деле, после брака с Софьей Палеолог Иван III уже именует себя в государственных документах «царем всея Руси», но до принятия печати с двуглавым орлом воздерживается чуть ли не два десятилетия, употребляя печати старого типа. Разумеется, не лишено основания мне-ние, согласно которому побудительной при¬чиной послужили переговоры с Габсбургами, и стремление выра¬зить идею равенства Московского великого князя и государя с им¬ператором Священной Римской империи [54]. Однако важнее дру¬гое. Иван III копировал отнюдь не этот герб, а воспроизвел византийский образец. Исследователь А. В. Соловьев указывает на церковь в Мистре, «где сохранилось несколько прекрасных изоб¬ражений орлов, должно быть, относящихся к деспотам Фоме и Димитрию. Эти увенчанные коронами орлы уже носят геральди¬ческий характер и их следует рассматривать как гербы последних властителей Морей» [55]. В особенности он отмечает изображение орла с двумя коронами на головах и третьей сверху на мозаичной плитке в полу центрального нефа церкви. Наконец, Софья, дочь последнего деспота Морей, привезла с собой в Москву трон из слоновой кости с изображением двуглавого орла на спинке.
Хотя изображение двуглавого орла отнюдь не сразу обрело свое место на государственной печати, у русского государя были гораз¬до более веские права на этот герб. И речь идет не толь-ко о браке с Палеологиней. Подобный союз служил внешней формой, закреп¬лявшей то, что уже осознали окраины византийского мира, куда входили южнославянские страны. Среди этих пра-вославных наро¬дов Русь считалась преемницей Византийской империи. С конца XV в. великий князь, государь и самодержец Иван III именовался в церковных текстах «новым царем Констан-тином», а Москва -новым Константинополем[56]. Именно эта преемственность в со¬знании того времени служила гарантией защиты православия, на¬циональной самобытности, противостояния мусульманству. И перво¬степенную роль здесь предстояло сыграть государству Российскому…»
Т.М.Фадеева, А.К.Шапошников «Княжество Феодоро и его князья» 2005, стр. 55-70